Не дает мне покоя Брежнев. Не Черчилль, не де Голль — что нам до них, пахавших, как рабы на галерах. Они нам чужие, даже враждебные, и галеры их тоже неродные. А дедушка Брежнев — такой пугающе близкий, такой понятный, такой убийственно свой. Я родилась и выросла при нем. Перед вступлением в старую новую эпоху хочется достать из памяти все лучшее. Ведь, если не повезет, многие из нас не только вырастут, но и умрут при дедушке. Вот только будущий дедушка на прошлого дедушку не похож. Не будем почем зря обижать почившего старика. Лучше вспомним все хорошее.
А при Брежневе случалось много хорошего. За десять копеек можно было сходить утром в кино, сбежав с уроков; за пять — купить четвертинку бородинского и съесть ее на морозе. Милый, милый Брежнев — при нем были булочные, и в булочных пахло свежим, пухленьким хлебом. Докторская колбаса при дедушке означала наступление субботы — до завтрака мой отец уже успевал отстоять очередь за этой самой колбасой. Сапоги, импортные, финские, стоили сто двадцать рублей, больше материнской зарплаты, но мне их купили. Мы жили в кооперативной квартире стоимостью пять тысяч семьсот рублей, первый взнос — две тысячи четыреста, остальное — частями в течение пятнадцати лет. Машины у нас не было. Потому что машину надо было ждать три года, а когда приходила открытка
Дети в последнее время часто спрашивают в интернете: хорошо ли жилось при Брежневе? Вот список вопросов, без редактуры: какая была средняя заработная плата и пенсия, были ли очереди? Сильно ли они были большими? Гордились ли вы страной? Как семьи получали квартиры? Покупали или государство дарило? Много ли давали путёвок на поездки, на отдых?
Ну то есть вы понимаете, какая в голове у детей манная каша. Они не ведают, что ответить на вопрос
Начнем с главного и позитивного: при дедушке детям было хорошо. Брежнев был миром победившего детства. Старики и малыши — они ведь часто вместе. Брежнев, как и дети, плохо выговаривал слова, любил нарядные игрушки — машинки, ордена, медальки, устроил потешную войну в Афганистане
В целом это было время бесчувственно-блаженное — легкий труд и вечный май. Воровали, в основном по-мелкому. Но злодеев изобличали в остросюжетных сериалах: скажем, вор накроил из метра ткани платьев на двадцать детских кукол, а надо было на десять, десять левых кукол продал по поддельным накладным и обогатился на пару золотых браслетов. Мило, правда? Я бы предпочла этих плюшевых преступников нынешним великодержавным ворам. При Брежневе воровать, кстати, было не принято. Сейчас без этого дела, как без английского, никуда, а раньше с этакой репутацией в приличное общество не пускали. И сами к ворам в гости не ходили.
Про деньги советские люди думали часто, но без надрыва: купить на них все равно было нечего. И в то же время требовалось столько всего купить, что было бесполезно даже затеваться зарабатывать деньги. Этот парадокс на практике выливался в то, что только пожилые люди чувствовали себя состоятельными — у них к моменту выхода на пенсию, как правило, уже были в активе и сапоги, и пальто, и костюм.
Жизнь, как очередь, двигалась медленно, в старческом темпе: от желания до реализации проходили десятилетия, поэтому при Брежневе было невыносимо скучно. Взрослые люди находили утешение в хлопотах по хозяйству. Все время что-то добывали — то еду, то вещи, то путевки, то билеты, то книги. Папа мой, например, славился чудесным умением раздобыть лучшей еды со всех уголков Советского Союза. Из Таганрога нам слали персики, ящиками, с Дона — живых раков. Они потом шуршали в мешках, норовили выползти из раковины, где мама устраивала им предсмертный душ. Я раков жалела, боялась и не ела. Глупая была. С Украины присылали сало, из Питера — брусничное варенье, из Сибири — мех каких-то лохматых зверей. В Подмосковье мы собирали грибы, на грядках выращивали огурцы и помидоры. Дети, конечно, не знают, что зеленый помидор, снятый спелым августом в Подмосковье, следовало укутать в шерстяную бабушкину шаль, чтобы он там, в тепле, порозовел. Такой же зеленый банан надо было хранить в темном, защищенном от света месте, а потом успеть достать, пока он не покрылся черными оспинками гниения. Подпорченный банан оказывался самым сладким. Была, была своя сладость в брежневском гниении.
Шили, вязали, вышивали болгарским крестом. Это был мир рукоделия, натурального хозяйства и умеренной личной инициативы. Все время надо быть начеку: там выкинули мохер, здесь — туфли, у Маши на работе распродажа курток, Иван Варфоломеевич взял нам заказ с икрой, надо денег занять и ему отдать.
В этом мире товаров и взаимных услуг особое место занимали книги. Книги были элементом престижа — как сейчас какой-нибудь
Многие люди выжили тогда благодаря этим книгам, не скурвились до дубленок и пиджаков замшевых, импортных. Вполне возможно, книги попали в систему брежневских ценностей как способ защиты детства и юношества от пошлости того времени. Или от стыда. Или от безнадежности. Людям требовалось хоть какое-то пространство для фантазии — при Брежневе ведь не было будущего, только настоящее. Поэтому детям, даже очень старым, запрещалось вырастать. И вырастать не было никакого смысла — все было ясно наперед. Два пальто, пенсия, сапоги. Даже новостей не было. Первой и главной новостью стала смерть Брежнева.
И что же, не было никакого выхода? Конечно, был! И тогдашние, и нынешние дети и родители знали его. Выход, как и сейчас, назывался
Вообще тема смерти была доминантой брежневского правления, как и тема вечного детства. Живые и мертвые бесконечно выясняли отношения, и мертвые до поры побеждали.
Я помню свой первый и последний визит в МИД СССР, на дискотеку, которую устраивали для детей тамошних работников. Это их родители врали нам по телевизору с выпученными от пропагандистской натуги глазами. Мидовский Новый год был чудесен — там был золотой дождь из мишуры, шутки на иностранном языке, парижские, никогда не виданные ранее платья, бодрая вражеская музыка, хорошая, тогда уже остродефицитная еда и лощеные девочки и мальчики, которые учились в МГИМО, чтобы гарантированно
Брежнев не был злодей, он предлагал хорошую сделку — подлость в обмен на удовольствия, вещи вместо убеждений, черная икра и черная
Когда дедушка Брежнев умер, дети обрадовались. Шутка ли — впервые что-то изменилось. Уроки отменили, нам устроили просмотр его похорон. Было жутковато и интересно смотреть, как он плыл в своем нарядном гробу, как несли за ним его медальки и ордена, как опускали его в яму, и как брякнулся обо что-то его гроб. В этом было, конечно, нечто патологическое — пускать детей в мертвецкую. Но этот опыт оказался полезен: мертвый умер и, значит, побежден. Потом учителя сказали
Вот за этот первый урок исторического оптимизма, показывающий, что смерть правителя факультативна, как и сам он, а жизнь приоритетна, победительна и превращает в тлен претензии любого Леонида Ильича на вечность, я дедушке Брежневу искренне благодарна.
Он умер, а мы остались.
